Автопортрет

Взгляд осторожный с горячностью рысьей.
К делу приучен,хотя и речист.
Счастлив представиться: Миха Квливидзе-
«Добрых намерений авантюрист!»

Вас не смиутила невнятная фраза?
Не испугали чудные слова?
Дело- надежней любого рассказа,
Только поступками совесть жива!

Чтоб не писал я, о ближних радея,
Все-таки я перед вами в долгу,
Если на деле- всей жизнью своею-
Вам ничего доказать не смогу!..

Свойственно мне унывать без причины,
Но иногда,своенравен и прям,
Я обретаю всю доблесть мужчины,
Пылкость  и смелость, любезные вам.

Завтра,хотите, в счастливую сказку
Я превращу этот горестный мир,
Сброшу с подонка приличия маску,
Любящим выкрою свадебный пир?!

Завтра,клянусь, инвалид из артели
Снежный Памир покорит и Тибет.
Или, хотите , с Вано Мачабели
Силой сравнится юный поэт?!

Я вас избавлю от горя и смерти,
Дождь из несчастных пролью золотой,-
Только доверьтесь мне,
Только повеьте,
Следовать только рискните за мной!..

Кажется,бабкою быть повивальной
Я для беременной жизни готов.
В чем тут вина моя? Лишь бы нормальный
Мальчик родился- красив и здоров!

Не до стихов,если рушится кровля,
Праздная нынче смешна болтовня.
Делом спасайся! Стыдись суесловья!
Дело- заглавье удачного дня!

Дар мой непрочен,но солнцем пронизан
Мир этот бренный и все-таки мглист…
Счастлив представиться: Миха Квливидзе-
Доброжелательный «ававнтюрист»!

 

 * * *
Я на земле Поэзии солдат.
Лишь вдохновенье- командир поэта.
И только тем я знатен и богат,
что есть во мне и что на мне надето.

Я подданный ее и гражданин,
ее ярмо я на себе таскаю.
Достаток у меня всего один:
все,что мне снится и о чем я знаю…

Какой богатый я! Как счастлив я!
Благодарю тебя, страна моя,
за все, что не сберег и не припрятал.

Я постарел? Вы думаете? Нет!
Я только у с т а р е л, как тот сонет,
которого никто не напечатал!

 

 

1923-1983

Тебе шестьдесят исполнилось…
Мы тесно сдвигаем стулья,-
Твои сыновья и дочери
приходят на званый обед…

Но где-то в широком поле
в тебя ударила пуля,-
в мальчика с первого курса,
в твои девятнадцать лет.

Годами летящей жизни
твой возраст уже не измерить
за тонкой чертою круга,
откуда возврата нет.
В изменчивом нашем мире
ничто тебя не изменит,-
мальчика с первого курса,
в твои девятнадцать лет…

Война пошлет почтальонов,-
они к тебе достучатся,
они твоего покоя
и в смерти не пощадят.
И та же ударит пуля
В тебя, в твои девятнадцать,
Мой мальчик с первого курса,
Мой старший -навеки- брат!

 

 

УШБА

Ты задремала, забыв над кроватью
свет погасить, и раскрытая книга
брошена возле кровати, и ветер
трогает шторы на окнах открытых...

Ночь за окном широка и спокойна.
Тихо на улице, только промчится
изредка с легким шуршаньем машина
или пройдет запоздалый прохожий
к дому спеша...
Ты спишь, дорогая.
Спит твоя улица, спит твой Тбилиси,
голову он положит на колени
горных хребтов и, как будто охотник,
сном беспокойным забылся во мраке.

А свысоты – на тебя и на город,
на голубые окресные горы,
на тополя, на поля, на лощины,
на развлетвленья железной дороги,
на виноградники, рощи, селенья
смотрит огромное небо. И небо
так же задумчиво и необъятно,
как о тебе необъятна забота
в сердце моем...И все оно видит,
но, увидав, обо всем забывает,
и потому, видно, старость и время
не угрожают счастливому небу...

Ты задремала, ты спишь...А далеко,
в далях, не видных из комнатки этой,
в сердце Сванетии, в куполе неба,
между громад неприступных Кавказа
дремлет высокая, гордая Ушба,
и раздирающим душу молчаньем
веет от этого сна...Непорочный
снег там повсюду белеет, и звезды
перед лицом великого безмолвья
в тайном испуге смежают зеницы.
Горных ущелий голодные пасти
доверху там запечатаны снегом,
кажется, если б не снег, то ущелья
взвыли, объятые страхом молчанья.
Тихо вокруг, не услышишь не звука.
Но...Посмотри,при сиянии звездном,
словно цепочка рассыпанных зерен,
снег прочертили следы пешехода.
Их не обвалы не стерли, ни бури,
не проглотили их снежные вьюги.
Под необъятным куполом ночи
явственно видны следов отпечатки,
словно старинная надпись на камне,
и ни конца у нее, ни начала...

Спишь ты, любимая. Рядом с тобою
спит твой ребенок. Твои сновиденья
так же светлы, как любовь к этой крошке.
Знаю, душа твоя так же безгрешна,
так же чиста, как и снежная Ушба.
Но... посмотри, при сиянии звездном,
словно цепочка рассыпанных зерен,
как на снегу, и в душе твоей чистой
чьих-то следов обозначились тени.
Их ни обвалы не стерли, ни бури,
не поглотили их горести жизни...
Дремлет души твоей белое царство,-
только следы на душе и заметны,
словно старинная надпись на камне,
и ни конца у нее, ни начала...

В комнате, рядом, спит муж твой.
Однако
он не похож на того, кто дерзает
по неприступным скитаться вершинам.

 

                                       
ЗАВЕТ

В палате было двое – мать и сын.
И мать была в агонии. Семь суток.
Все было сказано. В последние минуты
мы оба только плакали беззвучно,
скрывая друг от друга наши слезы...

Седьмая ночь кончалась, и внезапно
мать знаком позвала меня к себе.
Я подошел и посмотрел в глаза,-
они раскрыты были настежь...
Я догадался: мама скажет
свои последние слова...

Вдруг двери распахнулись
и к нам вошел седоволосый врач.
Мать видела его, а я не видел,-
ведь я сидел спиной к дверям...И мама
забыла все, что высказать хотела,
заволновалась: «Встань скорее, сынок...
дай место пожилому человеку...
встань,неудобно...»
Это были
ее п о с л е д н и е слова.

 

 

 

ПРОЩАНИЕ
Памяти Л. К.

* * *
Словестные красоты не нужны,-
в них память не нуждается живая...
Так мать от нас уходит, умирая,
так гибнет лучший друг в огне войны;
и если я задерживаюсь здесь,
то не живу уже, не существую,
а приближаюсь к смерти,-пусть не весь
еще во тьме, но в тень вхожу ночную.

 

ПЕРВАЯ ГОДОВЩИНА

Целый год
операция длилась...

В реанимационной палате
третий день
умираешь.
А до этого,
помнишь:
в приемной смерти –
долго сидели
в больничном коридоре –
о детях,
покупках
вполголоса говорили.

Головой прислонилась к плечу моему:
«Я спокойна, когда ты со мной...»
И еще,
чтоб меня успокоить:
«Эх, где наша не пропадала!»-
улыбнулась так жалко,
«Лихом не поминайте...»-
сказала.
И последнее,
что я запомнил,-
на прощанье махнула рукой.

Целый год
операция длилась...

 И вот-
совершенно выздоровев,
ты теперь
лишь во мне существуешь,
и с таким же страхом,
с каким операции раньше ждала,


нынче выписки,
как из больницы,
ждешь- из памяти горькой моей.

 

* * *
Ты лишь одна не знаешь,
что мертва ты.

Я знаю лишь один,
что ты жива.

И это отличает нас с тобою
от всех других –
от остальных, от прочих.

 

«ПОЭТ»

Оседлав трибуну с бою,
словно пушечный лафет,
лихо крутит головою
перед публикой поэт.

Хлещет спереди и сзади,
а потом наоборот.
Словно пулю садит
длинной очередью рот.

Шарит рифмами играя,
той картиной веселя,
где «от края и до края
простирается земля».

И смеется, и зевает,
и печалится народ,-
потому что точно знает,
что он скажет наперед.

Где прибавит к «солнцу» -«ярко»,
где вздохнет – и потому
в виде лучшего подарка
аплодируют ему.

Обе стороны неплохо,
словно разные миры,
соблюдают без подвоха
твердо правила игры.
И смолкают в общем трансе
восхищения вдвоем…

А земля плывет в пространстве,
будто бомба с фитилем,-
мимо ада, сбоку рая
и не ведает о том,
что «от края и до края»
простирается кругом.

 

 

КАК  ХОРОШО

Как хорошо! У безлюдной дороги
в строгом молчанье сидишь,как отшельник.
Рядом- сыпучий пригорок пологий,
а на пригорке цветет можжевельник.
Кажется кто-то, участьем влекомый,
должен
вот-вот
вдалеке появиться,
словно мотив позабытый,знакомый,
и над тобою, как в детстве,склониться.

 

 «ВЕЧЕР»

Вечер сиреневой дымкою заткан.
Стынет закат…В этот миг стороною
с писком, как будто танцуя вприсядку,
жаворонок пролетел над землею.

Слабой струной прозвенел сладкозвучно
голос пичужки- щемящий,чуть слышный.
Яркую звездочку
собственноручно
вбил – после этого- в небо
всевышний.

И сохраняя с трудом равновесье,
прежде чем бога увидеть сквозь сумрак,
я на звезду осторожно повесил
«Вечер»- бесхитростный этот рисунок.

 

 

ВОСПОМИНАНИЕ О ДЕРЕВНЕ

Все  было только светом и туманом.
Потом я научился различать
на синем небе зыбкую печать,
которую отец назвал п л а т а н о м.

Прохладным облаком широколистным
мое младенчество он осенял,
и был наполнен щебетом и свистом,
и с небесами двор соединял.

А утром что творилось! На заре
он весь насвозь гремел, как погремушка,
но умолкал внезапно,потому что
происходило что-то во дворе:

или ворчал спросонок кто-нибудь,
кто не любил такого шума-гама.
Подумать злое- значит птиц спугнуть.
Об этом мне рассказывала мама…

Мой мир прекрасный- Дерево и Дом!
Уходит время…Я б хотел, как птица,
будить младенцев в городе родном,
широколистной кроной оградиться.

 

ПЕРЕДЕЛКИНО

Стихли вопли и злости,
славословий гул.
Он на переделкинском погосте
навсегда уснул.

Спит, не зная радости и боли,
под большой сосоной,
в сороне от всех- по доброй воле-
юноша седой.

 

 

МОНОЛОГ  ИУДЫ

На горных склонах
ветер звезды пас.
И молвил нам учитель с болью скрытой:
«Петух три раза не успеет вскрикнуть,
я буду предан
кем-нибудь из вас..»

Мешал ичитель в очаге золу.
Мы не могли сказать в ответ ни слова,
как будто сразу
вся мирская злоба
подсела с краю к нашему столу.

Учитель нас улыбкою согрел,
но в ней печаль сквозила сокровенно.
И постепенно,
будто бы измена,
крик петуха за окнами созрел.

Молчали мы и горные вершины.
Срок иссякал.
Сквозь тучи свет проник.
И первый крик раздался петушиный,
как совести моей предсмертный крик.

Швырялся ветер тучами,как пеной,
так, что разверзлось небо, накренясь.
И крик второй раздался над вселенной,
но...не было предателя меж нас.

Так неужели ты ошибся, пастырь,
учитель,
ясновидец и пророк?
Святыня рухнет,
разобьется насмерть,
когда слова не сбудутся в свой срок.

Предательство без низкого расчета
возможно ли?
Ответа Бог не даст.
Но Бог умрет навеки, если кто-то
по предсказанью
Бога не предаст!

И я решил,
встав над собой и веком,
лобзаньем лживым осквернив уста,
пожертвовать Иисусом-человеком,
спасая этим Господа-Христа...

Скорей,скорей!
Ночь шла уже на убыль.
И в этой окровавленной ночи
поцеловал учителя я в губы,
чтобы его узнали
палачи.

 

сонет

Наполнишь рог вином или скрутишь в рог бараний
И превратишь в сосуд ленивой глины вал,-
Ты вновь напомнишь мне беднягу Пиросмани,
Когда он д в о р н и к а   в подвале рисовал.

Спасибо, брат! Люблю дела твои и длани.
Из цеха своего меня не изгоняй.
Зову тебя на пир, зову на поле брани,
Как саблю, протянув чурека острый край!

...Вот подбоченился горшок,и, беса теша,
Выпячивает грудь красотка-азарпеша.
И крылья возжелал кувшина птичий лик;

И старомодная блестит глазурь,искрится,
И в пламя на живот ложится черепица,
И сохнет винный чан, как шар земной велик.

                           

МОЕ  РЕМЕСЛО

Поэтом я быть перестал. Я в ремесленники пошел.
Перо я загнал за бесценок
и вовсе о том не тоскую.
Грузинский алфавит грудой я всыпал в огромный котел
и клей заварил.

И открыл на клею мастерскую!
Все склеиваю,
все склеиваю:кувшины,тарелки разбитые,
нарушенные обещанья,
поруганные обычаи,-
и часто
я в последнее время
мне снится, что сам я к л е й!
Я склеиваю документы,
разорванные обстоятельства,
сердца и надежды сломленные,валящиеся в пыли.
Все то,что другие предали,
разбили и разбазарили,
все то, что они искромсали, до гибели довели...
Я склеиваю историю,
как будто охранную грамоту,
кровинку с кровинкой склеиваю,
скрепляю со стоном стон...
Подобно седому, усталому,
состарившемуся Гамлету,
я склеиваю разорванную,
но вечную связь времен!

 

СОН

На все четыре стороны- одно,
одно и то же – ни горы,ни кручи.
Полынный ветер,как тоска, горючий...
Но это все- равнине все равно.

И мне тоскою поделится не с кем,
когда ни взгорка нет, ни бугора.
Под ветром завывающим и резким
качается полынь. Она горька.

Кто и зачем придумал степь такую,


всего на свете площе и ровней,
чтоб человек,по высоте тоскуя,
себя пигмеем чувствовал на ней?!

Как будто гордый человечий гений,
возвышенный,крылатый и земной,
всех четырех достойный измерений,
сосредоточен в плоскости одной.

Как будто жизнь, вместившая так много,
здесь всякого значенья лишена,
как эта степь- бесплодна и убога
и к одному значенью сведена.

 

 

МОНОЛОГ   БАРАТАШВИЛИ 

Собираюсь жить. Очи видят свет.
Сила есть и ум- не теряет нить.
Сколько уже лет,сколько долгих лет
собираюсь жить.Собираюсь жить.

Собираюсь жить! Сборам нет конца.
Собираюсь все и ... не соберусь.
Тают в кулаке,вроде леденца,
сладость детских лет, молодости вкус...
Так и не успел радости вкусить,
краткий мой апрель,- мам ты не стал!
Я существовал, но не начал жить,
и под небом я места не сыскал!

Господи, скажи: до каких же пор...
Кажется уже старость у дверей.
И бегут за мной с воем волчьих свор
тысячи надежд юности моей.

И опять я жду. И опять – готов.
Не пора ли жар в сердце потушить?
Жизнь идет к концу. Страшен счет годов.
Вопреки всему- собираюсь жить!  

 

 

ГОД 1970

След человека на лице Луны,
и всех движений лунохода фазы
мы как победу принимать должны.
Но сны мои тревогою полны,
когда я вижу эти...метастазы.

 

 

НЕЛЕТНАЯ ПОГОДА

Невозможно понять- это сумерки или светает?
Хлещет ливень, и ветер опавшие листья сметает,
и тяжелые тучи проходят надменно и гордо
над нелепой сейчас
декорацией
аэропорта.

А за ней, по соседству – огромное летное поле.
В ожиданьи полета три дня здесь торчу поневоле.
Ливень хлещет в окно, неизвестно, когда прекратится,
самолет под дождем – как большая промокшая птица.
Ливень хлещет и хлещет. По лужам скользят пешеходы...
Отменяются вылеты из-за нелетной погоды!

В зале – свет. Современная мебель. Стекло. Алюминий.
Разноцветная карта со стрелками авивлиний.
Объявленья, которыми щедро увешаны стены,
обещают удобства в полете и льготные цены...
Но сегодня бессмысленно это – и цены, и льготы:
отменяются вылеты из-за нелетной погоды!

Пассажиры зевают, читают газеты, скучают,
то и дело глядят на часы, головами качают,
и пилоты, нарушив святые веленья устава,
пьют коньяк в ресторане, невесело пьют и устало.

И сидит стюардесса, омлет запивая крюшоном,
выражая тоску на лице, от всего отрешенном...
Ливень хлещет и хлещет. И словно на долгие годы
отменяются вылеты из-за нелетной погоды!

 

ДУША

Темница тесною была и узкой
и называлась телом человека.
Там бедная душа изнемогала.
Несчастная! Ей было суждено
погибнуть в одиночном заключенье,
но, к радости ее, в тюремной мгле
глаза светлели, словно окна.
И пленница глядела иногда
на облако, на тополя верхушку,
на ласточку, летящую стрелою...
В том было счастье пленницы печальной,
о чем она и пела по ночам.

 

 

* * *
Я море люблю на безлюдье,
когда ни единой
частицы души любопытным не отдает,
и не по-актерски оно-
широко и пустынно-
шумит в средоточье своих одиноких забот.
Как не удивляться
его тяжкомысленным взгорьям,
когда мне ясна их непостоянная суть?
Как радуюсь я,
что своим ликованьем и горем
и не помышляет оно перед нами блеснуть.

 

 

Я  И  ТЫ

О, уезжай! Играй,играй
в отъезд, он нас не разлучает.
Ты – это я. И где же грань,
что нас с тобою  различает?

Я сам разлуку затевал,
но в ней я ничего не понял.
Я никогда не забывал
тебя. И о тебе не помнил.

Мне кажется игрой смешной
мое с тобою расставанье.
Ты – это я. Меж мной и мной
не существует расстоянья.
О, глупенькая! рви цветы,
спи сладко, иль вставай с постели.
Ты думаешь, что это ты
идешь проспектом Руставели?

А это – я. Мои глаза
ты опускаешь,поднимаешь,
моих знакомых голоса
ты слушаешь и понимаешь...

И лишь одно страшит меня
и угрожает непрестанно:
ты – это я, ты это – я...
А если бы меня не стало?

 

 

* * *
Я жаден до людей...Всегда толпою
вокруг меня шумят мои друзья.
Не потому, что скучно мне с тобою,
а потому, что мне без них нельзя.

Я не утратил к людям интереса,
и я, надеюсь, им необходим.
Что я один? Я – как кусок железа-
звеню тогда, когда столкнусь с другим. 

 

                              
ТРИ   ДОЖДЯ 

Покрылось небо рябью серых пятен,
из них возникла туча дождевая...
Весенний дождь вначале был невнятен,-
он тараторил не переставая.

Он, как ребенок, лепетал вначале,
ворчливый и обидчивый на диво.
Потом слова яснее зазвучали,
он изъясняться стал красноречиво.

И кулаками облаков по скалам
он бил вовсю, и мчался к новой цели,
чтобы и там, за горным перевалом,
приход весны докахывать на деле.

 

 

* * *
С утра была погода словно дом,
который больше года закалочен.
И день рыданья сдерживал с трудом,
как женщина, обиженная очень.

Когда ж крепиться не хватило сил,
заплакал он, как плачут лишь впервые,
и пламя шумных сосен погасил,
как в церкви гасят свечи восковые...

С прочитанною книгой тишина
на влажных травах разметалась в дреме...
А дождь – топтался около окна,
хотел узнать, что делается в доме.

 

* * *
Ливень притих. И пока еще сдержанно
вдали заворчал, заворочался гром...
С утра облака были чем-то рассержены,
а к вечеру гнев их прорвался дождем.

Ливень! Он смолкнет не скоро, пожалуй,
он яростно хлещет в панельную гладь,
как будто бы небо кулак свой разжало,
чтоб звонких пощечин камням надавать!

 

                     
ТЕЛЕФОН

Ночь. Звонит телефон за стеной.
Словно бранит и словно винит.
То колокол,
то колокольчик степной
звенит,-
за стеной телефон звонит.
То умолкает, то вновь напряжен,
словно больными руками качаемый,
умоляюще,
надрывно,
отчаянно
и безнадежно звонит телефон...

 

Ливень клокочет. Водоворот.
Кто это мечется, улицу будит,
дверцы трясет автоматных будок
и исчезает в провалах ворот?
Кто выбегает опять, как шальной,
в мокрой ладони сжимая монету?..
А телефон все звонит за стеной
в комнате,
где никого уже нету.

 

 

* * *
Мысль странная преследует меня:
печалюсь я о мне не данной жизни.
Не потому, что на свою ропщу
или судьбою был бы недоволен.
Жизнь изменить свою имеещь право:
заняться новым делом, переехать
куда-нибудь, жениться, развестись
иль докторскую степень получить...
Все это можно. Но, скажите, как
мне быть, когда заманчивого столько
и выбор так прекрасен и богат,
а выбирать возможно лишь одно,-
один лишь путь, одну судьбу на свете,
«ту», а не «эту», что уже другому
досталась и навек принадлежит,
а для тебя она покрыта тайной...

З судьбами слежу я жадным взором,
печалюсь я о мне не данной жизни.


 

 

1937

Женщина,уже не молодая,
зябко в мех полуистертый дышит
и по тихой улице идет.
Ветер, сор к ее ногам сметая,
лист газетный на стене колышет.

Осень, осень...Потускнела высь...
На ногах стоим, что ни случись!

Беспощадно хлещет дождь свинцовый.
Вот и вихрь сорвался и задул.
Шепчутся кусты, полны боязни.
Вихрь свирепо их к земле пригнул.
Листья падают, как жертвы казни...

Осень, осень...грозное ненастье...
Молча просит женщина участья.

 

 

ВЕХИ

Вспомнил время давнее совсем:
Мама.
Елка.
Скарлатина.
Брем.
Школа.
Книги,
все длиннее ряд их,-
дней прочтенных книжная стена...
Неожиданно- конец т р и д ц а т ы х
и война.

 

 

ОТЕЦ
Льет дождь осенний, скуку нагоняя.
Холодный шлепающий слышен шум
воды,струящейся на тротуары.
Звук разрываемого шелка – он
и сквозь закрытые проходит окна.

А у окна стоит седой старик,
пальто накинув на худые плечи,
и слушает ритмичный капель стук
о жестяные крашеные крыши.

И видит этот старый человек:
листвою мокрой улица покрыта.
Те листья красноваты, те желты,
под деревом лежат они,
и словно
охваченные пламенем листвы,
обуглились ветвистые деревья.
Прекрасен этот лиственный костер!
Его и ливень погасить не может.
Мерцают листья, словно угольки,-
Все шире ветер их вздувает пламя...

И думает старик, как хороша
сухая тишь в его уединенье.
Привычное домашнее тепло
и этот запах, издавна знакомый:
смесь нафталина с ветхой стариной...

Он одинок. Но со стены упорно
портреты близких на него глядят:
лицо жены, задумчивой и грустной,
которой нет уже давно в живых,
и сына взгляд, мечтательный и ясный,
уехал сын, уехал далеко...

А за окном, унынье нагоняя,
все льется дождь.
И нет ему конца.

 

 

СТИХИ В ПРОЗЕ

БАБОЧКА

Малыш потянулся к цветку,
чтобы сорвать его,
но цветок взмахнул лепестками
и улетел.

«Иные называют эту глупость
поэзией»,-
презрительно скривил губы
маститый поэт,
которому было доподлинно известно,
что цветы не умеют летать.

 

 

НОСТАЛЬГИЯ

У стены – диван,
над ним – географическая карта.
Тихо в доме.
И только человек,
что молча лежит на диване,
слышит,
как с грохотом несется его кровь
по сплетениям рек и дорог,
избороздивших карту
Грузии.

 

ОЖИДАНИЕ

-Кажется,дождь начинается...
-Ты любишь дождь?
-Нет,просто радуюсь,
когда хоть что-нибудь происходит на свете.

 

РЕЛИГИЯ

Церкви, часовни, молельни...
Как много жилищь для бога
понастроили люди.
Но,господи,
как бездомен бог на земле!

 

                

ЛЮБОВЬ

Приехать ночью в незнакомый город,
войти в гостиницу
и знать:
женщина,
которую ты любишь,-
рядом.
Как только рассветет,
ты можешь выйти на улицу
и отправиться к ее дому...

Это такое счастье,
что не нужно дожидаться утра,-
вернись скорее на вокзал,
садись в первый попавшийся поезд
и уезжай домой!

 

 

ВРЕМЯ

Как убежать,
куда скрыться от Времени,
когда в груди твоей
размеренно
стучит маятник,
а лицо твое-
циферблат без стрелок?..

 

ГЛОБУС

Когда смотришь
на географическую карту мира,
ео кажется,
случись на земле пожар войны,-
и человек
легко отыщет место,где можно укрыться...

А еы на  г л о б у с  посмотри!

 

 

НЕЖДАННАЯ РАДОСТЬ

Втемяшится вдруг
чудное имя- Эмми Ватанабе
(14-летняя японская фигуристка
из телепередачи)
и твердишь его весь день
и сам не знаешь, чему радуешься?!

 

         
УВЫ

Как ни грустно признать,
но старость-
единственный способ продления
жизни.

 

КРАСАВИЦА

Простенький ситцевый сарафан,
тапочки на босу ногу
и перекинутая через плечо
полевая сумка отца,
не вернувшегося с войны...

Вот и все, что нужно русской девушке,
чтобы стать красавицей!

 

ПОКИНУТАЯ ДЕРЕВНЯ

Из опустевших дворов- ни звука.
Только деревья,
как любопытные дети,
перегнувшись через плетень,
смотрят на дорогу:
может, кто покажется...

 

МОЛЬБА

Не приведи господь
стать свидетелем чужого унижения:
хватит с меня и одного врага-
и уже видел себя
униженным.

 

 

В ОЖИДАНИИ ВЫХОДА КНИГИ

Будто ты ребенка оставил
соседям,
а сам уехал в командировку
и теперь тревожишься о малыше:
как он там,
в чужом доме?

 

 

ПОЧЕМУ УЛЫБАЕТСЯ ДЖОКОНДА?

Выглянув из рамы,
как из окна,
она  с а м а  разглядывает тех,
кто пришел поглазеть на нее,-
и это ей кажется забавным.

 

СКРОМНОСТЬ

Одиин поэт
страдал таким самомненьем,
что даже стыдился этого,
старался не говорить о своей персоне
и потому
слыл весьма скромным человеком.

 

 

В ЭРМИТАЖЕ

Отсавший от группы
экскурсант
внимательно вглядывается
в застекленную раму рембрандтовского офорта
и пытается
выдавить
выскочивший на носу прыщик.

 

 

О ГРУЗИНАХ

Каждый грузин по натуре-
артист
и всякий раз
так увлеченно,
с таким самозабвением
играет роль с а м о г о  с е б я,
что часто не спрашивает,
в  к а к о м  спектакле он учавствует!

 

_______________________________

* * *
Остался я наедине с собой...
«Ты мир принес? Или зовешь на бой?»-
я старику,носящему мою
фамилию, вопросы задаю.
«С войной пришел я!- отвечает он.-
Я прочитал твоих творений том.
Напрасно, откровенно говоря,
ты сочинил их.Ты старался зря».

«А сам-то ты? –срываюсь я на крик.-
Чем можешь ты похвастаться, старик?»
«Добро, как ты, я славить не любил.
Не воспевал его, а добрым был.

П о с т у п о к  слову я предпочитал.
Он для меня- начало всех начал,
он для меня – основа всех основ,
стократ важней твоих высоких слов!»

«Но слово – тоже дело, видит Бог,
и входит людям в душу, как клинок!»
«Не утешай себя, слагатель слов,
не обольщайся, коль не повезло!
Ты зря трудился!»
«Даже если так-
я все же друг живущим, а не враг.
И пусть я зря растратил столько сил,
и пусть я, как поэт, не победил,-
но жизнь моя была при том честна.
Пусть людям так запомнится она!»

 

 

МОЕ ПОКОЛЕНИЕ

Улыбку вздохом мы сопровождаем
и украшаем каждый вздох улыбкой.
Всю жизнь, понурив головы, шагаем
по улице, как по трясине зыбкой.

Пристыженно и хмуро, но без гнева,
шагаем молча, ни во что не веря.
Нам все равно – направо иль налево,
лишь бы идти, шагаем версты меря.

Лишь бы шагать! Одолевать ненастье,
плутая мыслью в этой круговерти!
И звездочку с небес сорвать на счастье,
за пазухой ее хранить до самой смерти...

1952

 

* * *
Торжественным собраньям несть числа!
Как и я в былые годы – гимны, марши...


Вновь борются воспоминанья наши
С Надеждой, что еще не подросла.

До коих пор, господь? До коих пор?
Ужели не дарушь нам спасенья?
Цветы, портреты, хоровое пенье
и пионерский стихотворный вздор...

По сцене мечется колхозный перепляс,
вода речей –подобна водопаду...
Про Сталина упоминать не надо.
Но Сталин – жив! Он есть. Он здесь. Он в нас.

1968

 

 

* * *
Развитье бесконечно. Тем и славится.
Потомок предка не узнает в старости:
к пятерке наших чувств, известных с древности,
в процессе эволюции прибавится
еще два чувства: «безграничной преданности»,
а также – «безраничной благодарности».

1975

 

 

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Я говорю вам: научитесь ждать,
еще не все, всему дано продлиться,
безмерных продолжений благодать
не зря вам обещает бред провидца;
возобновит движение рука,
затеявшая добрый жест привета,
и мысль, невнятно тлевшая века,
все ж вычислит простую суть предмета;
смех округлит улыбку слабых уст,
отчаянье взлелеет тень надежды,
и бесполезной выгоды искусств
возжаждет одичалый ум невежды;
лишь истина окажется права,
в сердцах людей взойдет ее свеченье,
и обретут воскревшие слова
поступков драгоценное значенье!